Читатель должен приготовиться к тому, что
 он станет свидетелем самых жестоких сцен.
 Э.Сю. "Парижские тайны"

Меня зовут Борис Балкан. Когда-то я перевел "Пармскую обитель". Кроме того, я пишу статьи и рецензии, которые знает пол-Европы, читаю лекции о современной литературе на летних университетских курсах и являюсь автором нескольких книг о популярных романах XIX века. Боюсь, правда, что ничего особо выдающегося я пока сделать не успел. Ведь нынче настали совсем иные времена: самоубийства маскируют под убийства, романы пишет врач Роджер Экройд, и всякий норовит опубликовать сотню-другую страниц с описанием захватывающих впечатлений, которые он испытал, разглядывая себя в зеркало.

Но не станем отвлекаться.

Я познакомился с Лукасом Корсо, когда он явился ко мне с "Анжуйским вином" под мышкой. Корсо был своего рода наемным солдатом у генералов-библиофилов, то есть промышлял охотой за книгами по заказам клиентов. А что требуется от человека, который занимается таким ремеслом? Он не должен быть слишком разборчивым в средствах, зато ему нужны хорошо подвешенный язык, быстрая реакция, терпение и, разумеется, большое, везение - это в первую очередь. А также отличная память, чтобы вовремя сообразить, где, в каком пыльном закутке, в какой лавке старьевщика лежит-полеживает томик, за который некто готов заплатить бешеные деньги. Корсо обслуживал узкий круг избранных клиентов: пару десятков букинистов из Милана, Парижа, Лондона, Барселоны и Лозанны - тех, что берут в работу всего полсотни книг, не более. Их можно назвать аристократами букинистического мира, ибо они торгуют инкунабулами, антикварными экземплярами и понимают: если книга переплетена в пергамен, а не в телячью кожу и поля у нее на три сантиметра шире обычного, это может поднять цену на тысячи долларов. Они - шакалы в царстве Гутенберга; пираньи, снующие вокруг ярмарок антиквариата; пиявки, присосавшиеся к аукционам. Они способны продать собственную мать - лишь бы заполучить экземпляр первого издания; правда, клиентов они принимают в гостиных с видом на Домский собор или Боденское озеро и сидят при этом на кожаных диванах. И еще: они никогда не пачкают рук и не пятнают совести. На то существуют такие типы, как Корсо, которые ничем не брезгуют. Тем они и полезны.

Корсо сдернул с плеча холщовую сумку и бросил на пол, к ногам, обутым в нечищеные английские ботинки; потом уставился на портрет Рафаэля Сабатини
- он стоит в рамке у меня на столе рядом с авторучкой, которой я правлю статьи и типографские гранки. Это мне сразу понравилось, потому что обычно посетители не балуют портрет вниманием - они принимают Сабатини за моего, престарелого родственника. Краешком глаза я наблюдал за реакцией Корсо и заметил, как он ухмыльнулся, усаживаясь в кресло; гримаса получилась какой-то ребячливой; он стая похож на кролика из мультфильма, когда тот впервые показывается в конце улицы и сразу завоевывает безоговорочную любовь зрителей.

Со временем я узнал, что Корсо умеет улыбаться и совсем иначе - как жестокий, изголодавшийся волк. Вернее сказать, умеет выбирать маску, соответствующую обстоятельствам. Но, повторяю, это я узнал много позже. А в тот миг он произвел на меня впечатление человека искреннего, и я рискнул подвергнуть его, маленькому испытанию.

- "Он родился на свет с обостренным чувством смешного, - процитировал я, кивнув на портрет, - и врожденным ощущением того, что мир безумен..."
.

Я увидел, как он неспешно и уверенно качнул головой, и во мне проснулась симпатия к нему, чувство, что нас роднит принадлежность к общему делу, и что чувство, несмотря на все, что случилось в дальнейшем, я сохранил и до сих пор. Корсо достал откуда-то сигарету без фильтра - такую же мятую, как его старый плащ и вельветовые брюки. Он вертел сигарету в пальцах и рассматривал меня сквозь очки в железной оправе, которые, косо сидели у него на носу, глядел из-под упавшей на лоб пряди уже чуть седоватых волос. Другую руку он по-прежнему держал в кармане, словно сжимал там рукоятку пистолета. Замечу, кстати, что карманы его напоминали бездонные ямы - чего там только не было! Книги, каталоги и документы, а еще - о чем я тоже узнал позже - там непременно лежала фляжка с джином "Болс".

- "... И в этом заключалось все его достояние", - с ходу закончил он цитату, потом поудобнее устроился в кресле и снова улыбнулся. - Хотя, если не кривить душой, мне больше нравится "Капитан Блад".

Я поднял вверх ручку, готовясь прочесть ему суровую отповедь.

- И тут вы не правы. "Скарамуш" для Сабатини - то же, что "Три мушкетера" для Дюма, - я отвесил почтительный поклон в сторону портрета. - "Он родился на свет с обостренным чувством смешного... " За всю историю романов-фельетонов не было начальной фразы, равной этой.

- Что ж, спорить не стану, - согласился Корсо после паузы и тотчас выложил на стол папку с какой-то рукописью, каждая страница которой помещалась в отдельном пластиковом конверте. - Знаете, а вы очень кстати упомянули Дюма.

Он пододвинул папку ко мне, но прежде повернул так, чтобы я мог ознакомиться с ее содержимым. Все листы были исписаны по-французски и только с одной стороны; бумага была двух видов: белая, уже пожелтевшая от времени, и бледно-голубая в мелкую клеточку - тоже очень старая. Каждому виду бумаги соответствовал свой тип почерка. На голубой писали черными чернилами. И вот что интересно: теми же чернилами и тем же почерком была сделана правка на белой бумаге - поверх текста, написанного мелкими, вытянутыми вверх буквами. Всего в папке лежало пятнадцать страниц, из них одиннадцать - голубые.

- Занятно. - Я поднял глаза на Корсо. Тот терпеливо переводил взгляд с меня на папку и с папки на меня. - Откуда это у вас?

Он потер переносицу, явно прикидывая, до какой степени та информация, ради которой он ко мне явился, обязывала его быть откровенным. Потом скорчил новую гримасу - уже третий вариант - и стал похож на невинного и простодушного кролика. Да, Корсо, несомненно, был профессионалом.

- Да так... От клиента моего клиента.

- Понятно.

Он выжидательно помолчал. Ведь приметы хитрости - не только предусмотрительность и расчетливость, но и осторожность. И мы оба отлично это знали.

- Разумеется, - добавил он, - я готов, если вам будет угодно, назвать имена.

Я заверил его, что нужды в том нет, и он сразу успокоился, потом поправил очки и спросил мое мнение о манускрипте. Я не спешил с ответом и принялся перелистывать страницы в обратном порядке - пока не дошел до первой. Название было выведено заглавными буквами, жирно: "Анжуйское вино".

Я прочел вслух первые строки:

"Apres de nouvelles presque desesperees du roi, le bruit de sa convalescence commencait a se repandre dans le camp..."

Я невольно улыбнулся. Корсо жестом показал, что хочет услышать мое суждение.

- Нет никаких сомнений, - сказал я. - Это рукопись Александра Дюма-отца. "Анжуйское вино", насколько могу припомнить, сорок какая-то глава "Трех мушкетеров".

- Сорок вторая, - подтвердил Корсо. - Сорок вторая глава.

- И это - оригинал? Подлинная рукопись Дюма?

- Ради этого я к вам и пришел - чтобы вы дали свое заключение.

Я пожал плечами, желая показать, что не готов взять на себя такую ответственность.

- А почему именно ко мне?

Это был глупый вопрос - из тех, что помогают потянуть время. Корсо, видно, подумал, будто я решил пококетничать. На лице его отразилось нетерпение.

- Вы ведь специалист, - буркнул он раздраженно. - Вы не только самый влиятельный в нашей стране литературный критик, вы все знаете о романе-фельетоне девятнадцатого века.

- Вы забыли о Стендале.

- Не забыл. Я читал ваш перевод "Пармской обители".

- Надо же! Вы мне льстите.

- Боюсь, что нет. Мне больше нравится перевод Консуэло Берхес.

Мы обменялись улыбками. Он мне решительно нравился, и я уже начинал привыкать к его манерам.

- А книги мои вам знакомы?

- Только некоторые. "Люпен", "Раффлз", "Рокамболь", "Холмс"... Или, скажем, работы о Валье-Инклане, Барохе и Гальдосе (*4). Кроме того, "Дюма, или След гиганта". Потом - ваше исследование, посвященное "Графу Монте-Кристо"...

- И вы все это прочитали?

- Нет. Я, конечно, работаю с книгами, но не обязан их читать.

Он лгал. Или, по крайней мере, сгущал краски. Он принадлежал к породе людей основательных и добросовестных; прежде чем нанести визит, он разузнал обо мне все, что мог, полистал все мои работы, которые сумел добыть. Он был из числа тех запойных читателей, что с самого нежного детства алчно проглатывают любой печатный текст. Правда, я до сих пор считаю маловероятным, что хоть в какой-то период детство Корсо заслуживало названия "нежное".

- Понимаю, - сказал я, только чтобы не молчать.

Он наморщил лоб, соображая, не забыл ли чего, потом снял очки, подышал на стекла и протер их мятым платком, извлеченным из бездонных карманов плаща. Упомяну, кстати, что его не по размеру большой плащ, кроличьи зубы и миролюбивое выражение лица создавали обманчивое впечатление слабости и безволия. На самом деле Корсо был крепок и упрям, как кирпич. Черты лица у него были тонкими и резкими, словно оно состояло из острых углов, а глаза смотрели очень внимательно, хотя начинали лучиться простодушием, как только Корсо угадывал, что собеседника можно подсечь именно на простодушии. Порой он выглядел даже неуклюжим и вялым, особенно когда позволял себе расслабиться. Есть такие беспомощные и бесприютные на вид существа-знакомые угощают их куревом, официанты наливают им лишнюю рюмку, женщины горят желанием немедленно взять их под опеку. До окружающих слишком поздно доходит, что их одурачили. А лицемер уже во весь опор скачет прочь, добавив на рукоять своего кинжала новые победные зарубки.

- Вернемся к Дюма, - предложил Корсо, указывая на рукопись. - Человек, написавший про него пятьсот страниц, должен с ходу почувствовать знакомую ауру - такую способен источать только подлинник. Довольно прикоснуться к рукописи... Не так ли?

Я положил руку на покрытые пластиком листы - жестом священника, прикасающегося к церковным реликвиям.

- Боюсь разочаровать вас, но я абсолютно ничего не чувствую.

Мы дружно расхохотались. Корсо смеялся по-особенному, сквозь зубы, как человек, не вполне уверенный в том, что они с собеседником смеются над одним и тем же. Иначе говоря, это был злой и холодный смех, и даже чуть нагловатый, он надолго зависает в воздухе и рассеивается нередко лишь после того, как смеявшийся покинул комнату.

- Давайте по порядку, - сказал я. - Рукопись принадлежит вам?

- Повторяю, нет. Один мой клиент только что приобрел ее, и его мучает вопрос: как могло случиться, что до сей поры никто слыхом не слыхивал о существовании полного рукописного оригинала этой главы "Трех мушкетеров"? Он желает получить формальное подтверждение подлинности... И поручил это дело мне.

- Знаете, меня удивляет, что вы занялись такой мелочью. - Тут я должен добавить, что тоже знал кое-что о Корсо. - Откровенно говоря, Дюма в нынешние времена...

Я не договорил и горько улыбнулся, приглашая его разделить мои чувства, но Корсо подыгрывать мне не стал и продолжал гнуть свое.

- Этот клиент - мой друг, - пояснил он спокойно. - Я хочу оказать ему личную услугу.

- Понимаю, но не уверен, что смогу быть вам полезен. Я видел рукописи Дюма, и эта вполне похожа на подлинную, но дать официальное экспертное заключение - дело иное. Тут нужен хороший графолог... Готов порекомендовать одного такого, он живет в Париже - это Ашиль Репленже, владелец книжной лавки, где продают автографы и исторические документы. Лавка расположена неподалеку от Сен-Жермен-де-Пре. Он отлично знает французскую историю девятнадцатого века, к тому же - очаровательный человек и мой добрый приятель. - Я указал на стену, где в рамке висел некий документ: - Вот это письмо Бальзака я купил у него несколько лет назад. Естественно, за огромные деньги.

Я взял в руки записную книжку, чтобы найти нужный адрес, и протянул Корсо визитную карточку. Он спрятал ее в видавший виды, плотно набитый бумажник, потом вытащил из кармана плаща блокнот и карандаш с ластиком на конце. Ластик был обкусан, совсем как у школьника.

- Я могу задать вам несколько вопросов?

- Разумеется.

- Вы знали о существовании полной рукописи хоть одной из глав "Трех мушкетеров"?

Прежде чем ответить, я отрицательно покачал головой, потом снял колпачок с ручки "Монблан" и опять надел его.

- Нет. Роман печатался частями в "Сьекль" с марта по июнь тысяча восемьсот сорок четвертого года... Как только наборщик заканчивал работу, рукописный вариант отправляли в мусорную корзину. И все же кое-какие фрагменты уцелели. Сведения о них вы можете найти в Приложении к изданию Гарнье (*5) тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года.

- Четыре месяца - срок небольшой. - Корсо задумчиво грыз кончик карандаша. - Дюма писал быстро.

- В ту пору все писали быстро. Стендаль управился "Пармской обителью" за семь недель. К тому же у Дюма были помощники - "негры", на профессиональном жаргоне. Того, кто работал с ним над "Тремя мушкетерами", звали Огюст Маке... Сотрудничество продолжалось и позже: "Двадцать лет спустя" и "Виконт де Бражелон"... А также "Граф Монте-Кристо" и еще несколько романов... Их-то вы, конечно, читали.

- Конечно. Кто их не читал!

- Следует уточнить: ваше "Кто их не читал!" относится ко временам минувшим. - Я почтительно полистал рукопись. - Та эпоха, когда подпись Дюма множила тиражи и обогащала издателей, канула в Лету. Почти все его романы печатались именно так - частями, и внизу последней страницы значилось: "Продолжение в следующем номере". А публика умирала от нетерпения, ожидая новую главу... Но зачем я это рассказываю? Вы же сами все знаете.

- Не важно. Продолжайте.

- Что еще добавить? Причина успеха традиционного романа с продолжением, иначе говоря, романа-фельетона проста: герой или героиня обладают такими достоинствами и чертами характера, которые заставляют читателя; отождествлять себя с литературным персонажем... Сегодня по тому же принципу строятся телесериалы. Но вообразите, какой эффект в былые времена, когда не знали ни радио, ни телевидения, производили подобные сочинения на обывателей, жадных до неожиданностей и развлечений и весьма нетребовательных в том, что касается художественного качества или хорошего вкуса... Гениальный Дюма все это понял и с хитроумием алхимика сотворил некий лабораторный продукт: капля того, крупица другого - плюс его талант. В итоге получился наркотик, создававший своего рода зависимость, - я не без гордости ткнул себя пальцем в грудь. - И продолжающий ее создавать.

Корсо что-то записывал. Позднее один его знакомый скажет о нем при случае: такой же обидчивый, непредсказуемый и смертоносный, как черная мамба. У него была особая манера вести беседу - он глядел на тебя сквозь перекошенные очки и медленно кивал головой в знак согласия, хотя в кивках этих присутствовала и разумная доля здорового сомнения. В такие моменты он напоминал потаскуху, которая снисходительно украшает свой монолог сонетом во славу Купидона. Он словно давал тебе возможность - пока не поздно - внести коррективы в твои выводы.

Некоторое время спустя он прекратил писать и поднял голову.

- Но ведь вы занимались не только популярными романами. Известны и другие ваши работы... - он помедлил, подыскивая нужное слово, - на более серьезные темы. Ведь: и сам Дюма называл свои произведения легкой литературой... Хотя, согласитесь, в таком определении сквозит явное пренебрежение к публике.

Подобный обманный маневр отлично характеризовал моего гостя. Это был один из его коронных приемов, как валет в руках Рокамболя. Он вел игру исподтишка, внешне сохранял нейтралитет, а на самом деле постоянно устраивал изматывающие противника партизанские вылазки. Раздраженный человек может легко проговориться, он начинает оправдываться, сыпать аргументами в свою пользу, а. это - дополнительная информация. Наверно, именно поэтому - я ведь не вчера родился на свет и тактику Корсо прекрасно понял - мне стало досадно.

- Вы повторяете избитые вещи, - бросил я, не скрывая раздражения. - Да, в этом жанре было написано много однодневок, но Дюма тут ни при чем... Для литературы время - как для кораблей шторм, и Господь спасает только тех, кого любит; попробуйте назовите других книжных героев, которые, подобно д'Артаньяну и его товарищам, целыми и невредимыми прошли сквозь годы. Разве что Шерлок Холмс Конан Доила... Да, цикл о мушкетерах, вне всякого сомнения, - "роман плаща и шпаги", легкое чтиво; так что вы, естественно, обнаружите там все пороки жанра. Но есть и одно отличие: это великие авантюрные романы, книги особого уровня, и потому обычные жанровые критерии к ним применять нельзя. Это рассказ о дружбе, о головокружительных приключениях, и он сохраняет свежесть несмотря на то, что вкусы с тех пор переменились, несмотря на то, что нынче к действию как таковому стали относиться с глупейшим пренебрежением. Кажется, после Джойса мы должны смириться с Молли Блум и забыть о Навсикае - на берегу, после бури... (*6) Вам не доводилось читать мои заметки "Пятница, или Морской компас"?.. Короче говоря, если вести речь об Улиссе, то я выбираю того, которого придумал Гомер.

Тут я чуть повысил голос, зорко следя за реакцией Корсо. Он едва заметно улыбался, но хранил молчание, не желая выдавать свои мысли. Но я-то помнил, какое выражение мелькнуло в его глазах, когда я процитировал "Скарамуша", так что путь мною был выбран верный.

- Я понимаю, о чем вы, - выдавил он наконец. - Ваша точка зрения, сеньор Балкан, хорошо известна, хотя и не бесспорна.

- Моя точка зрения известна, потому что я сам о том позаботился. А что касается пренебрежения к публике, как вы изволили выразиться, то вам, возможно, неведомо, что автор "Трех мушкетеров" во время революций восемьсот тридцатого и сорок восьмого годов участвовал в уличных боях, а еще переправлял Гарибальди купленное на собственные деньги оружие... Не забывайте, отец Дюма был известным генералом Республики,.. И писатель не раз доказывал свою любовь к народу и свободе.

- Хотя с историческими фактами он обращался куда как вольно.

- А разве это так уж важно? Знаете, что он отвечал тем, кто говорил, будто он насилует Историю?.. "Я ее насилую, истинная правда. Но я делаю ей очаровательных детишек".

Я положил ручку на стол, поднялся и подошел к одному из книжных шкафов, которые почти целиком закрывали стены моего кабинета. Открыл дверцу и вытащил том в переплете из темной кожи.

- Как и все великие рассказчики, Дюма был вралем. Графиня Даш (*7), хорошо его знавшая, пишет в воспоминаниях, что стоило ему услышать какую-нибудь явно выдуманную историю, как он начинал выдавать небылицу за истинный факт... Возьмем кардинала Ришелье - он был величайшим человеком своего времени, но его облик, пройдя через ловкие руки Дюма, исказился до неузнаваемости, и нам предстала порочная личность с довольно гнусной и подлой физиономией... - Держа книгу в руках, я повернулся к Корсо. - Известно ли вам вот это? Книгу написал Гасьен де Куртиль де Сандра, мушкетер, живший в конце семнадцатого века. Это мемуары д'Артанъяна, настоящего д'Артаньяна: Шарля де Батц-Кастельморе, графа д'Артаньяна. Он был гасконцем, родился в одна тысяча шестьсот пятнадцатом году, действительно был мушкетером, хотя жил не в эпоху Ришелье, а при Мазарини. Умер он в тысяча шестьсот семьдесят третьем во время осады Маастрихта-как раз в тот момент, когда должен был, как и его романный однофамилец, вот-вот получить маршальский жезл... Так что, согласитесь, насилуя Историю, Александр Дюма давал жизнь действительно очаровательным детишкам... Никому не известного гасконца из плоти и крови, чье имя История позабыла, гениальный писатель сумел превратить в героя великой легенды.

Корсо неподвижно сидел в кресле и слушая. Я протянул ему книгу, и он осторожно, но с большим интересом полистал ее - медленно, едва касаясь самого края страниц подушечками пальцев. Время от времени взгляд его задерживался на каком-нибудь имени или быстро пробегал целую главу. Глаза за стеклами очков работали быстром уверенно. Затем он вдруг отвлекся от книги, чтобы записать в блокнот: "Memoires de М. d'Artagnan, G. de Courtilz, 1704, P. Rouge, 4 тома 12", 4-е изд.". Потом закрыл книгу и уставился на меня.

- Вы верно сказали: он был вралем.

- Да, - подтвердил я, возвращаясь на место и усаживаясь. - Но вралем гениальным. Где другие ограничились бы плагиатом, он выстроил целый мир, и мир этот стоит до сей поры... "Человек не крадет, он завоевывает, - любил повторять Дюма. - Каждую завоеванную провинцию он присоединяет к своей империи: навязывает ей свои законы, населяет темами и персонажами, распространяет там свое влияние... " В данном случае история Франции стала для него золотой жилой. Он проделал неслыханный трюк: почтительно сохранил раму и подменил саму картину - то есть без малейших колебаний разграбил открытую им сокровищницу... Главных действующих лиц Дюма превращает во второстепенных, скромных статистов - в героев первого плана, много страниц отдает описанию событий, которым в исторических хрониках посвящена пара строк... Никакого договора о дружбе д'Артаньян и его товарищи никогда не заключали - хотя бы потому, что друг друга не знали... Не было никакого графа де Ла Фер. Вернее, их было много, но ни один не носил имени Атос. Правда, Атос существовал, и звали его Арман де Силлек д'Атос, а умер он от раны, полученной на дуэли, еще до того, как д'Артаньян вступил в ряды королевских мушкетеров... Арамис - это Анри де Арамитц, дворянин, светский аббат в сенешальстве Олорон, зачисленный в тысяча шестьсот сороковом году в мушкетерскую роту, которой командовал его дядя. В конце жизни он удалился в свои владения вместе с женой и четырьмя детьми. Что касается Портоса...

- Вы хотите сказать, что был и некий Портос?

- Был. Звали его Исаак де Порто, и он не мог не знать Арамиса, или Арамитца, потому что стал мушкетером всего на три года позже, чем тот, в тысяча шестьсот сорок третьем. Известно только, что умер он до срока, и, наверно, причиной тому стала болезнь, война или дуэль, как у Атоса.

Корсо слушал, постукивая пальцами по "Мемуарам д'Артаньяна", потом тряхнул головой и улыбнулся.

- Ну а теперь вы скажете, что существовала и некая миледи...

- Именно. Но звали ее вовсе не Анна де Бейль, и она не была леди Винтер. И на плече у нее не было никакой лилии, хотя агентом Ришелье она и в самом деле являлась. Да, некая графиня де Карлейль и вправду украла на балу алмазные подвески у герцога Бекингэма. И не смотрите на меня так! Об этом рассказал в своих "Мемуарах" Ларошфуко (*8). А Ларошфуко слыл человеком очень серьезным и заслуживающим доверия.

Корсо глядел на меня во все глаза. Он был не из тех, кого можно легко чем-то поразить, особенно когда речь шла о книгах; но услышанное явно ошеломило его. Позднее, узнав Корсо лучше, я задумался: а было ли его тогдашнее изумление искренним, или он пустил в ход очередной профессиональный трюк, разыграл передо мной хитроумную комедию? Теперь, после того как все закончилось, у меня не осталось и тени сомнения: я был для Корсо источником информации, и он меня обрабатывал.

- Все это очень интересно, - сказал он,

- Если вы отправитесь в Париж, Репленже расскажет вам гораздо больше моего. - Я глянул на рукопись, все еще лежащую на столе. - Хотя я не уверен, что расходы на поездку оправдают себя... Сколько может стоить эта глава при нынешних ценах?

Он снова принялся грызть ластик на конце карандаша, изображая скептицизм:

- Немного. На самом деле я поеду туда по другому делу.

Я улыбнулся грустной и понимающей улыбкой. Ведь все, чем владею я сам, вся моя скудная собственность - это "Дон Кихот" Ибарры (*9) и "фольксваген". Надо ли пояснять, что автомобиль обошелся мне дороже книги.

- Догадываюсь, о чем речь, - сказал я.

Корсо скорчил гримасу - что-то вроде кислого смирения, - и при этом стали видны его кроличьи зубы.

- Да, и так будет продолжаться до тех пор, пока Ван Гог и Пикассо не встанут у японцев поперек горла, - заметил он, - тогда они начнут вкладывать деньги исключительно в редкие книги.

Я вспыхнул от негодования и откинулся на спинку стула:

- Спаси нас от такого Господь.

- Это ваша точка зрения, сеньор Балкан. - Он лукаво смотрел на меня через перекошенные очки. - А вот я надеюсь на этом хорошо подзаработать.

Он сунул блокнот в карман плаща и поднялся, повесив холщовую сумку на плечо. И я еще раз подивился его показной беззащитности, его вечно сползающим на нос очкам. Потом я узнал, что он жил один, в окружении своих и чужих книг, и был не только наемным охотником за библиографическими редкостями, но еще любил игры по моделированию наполеоновских войн - мог, например, по памяти восстановить точный ход какой-нибудь битвы, случившейся накануне Ватерлоо. Была на его счету и какая-то любовная история, довольно странная, но подробности я узнал лишь много позже. И тут я хотел бы кое-что пояснить. По тому, как я описал Корсо, может сложиться впечатление, будто он безнадежно лишен каких-либо привлекательных черт. Но я, рассказывая всю эту историю, стремлюсь быть прежде всего честным и объективным, поэтому должен признать: даже в самой нелепости его внешнего облика, именно в той самой неуклюжести, которая - уж не знаю, как он этого добивался, - могла быть разом злобной и беззащитной, наивной и агрессивной, крылось то, что женщины называют "обаянием", а мужчины - "симпатией". Да, он мог произвести благоприятное впечатление, но оно улетучивалось, стоило вам сунуть руку в карман и обнаружить, что кошелька-то и след простыл.

Корсо убрал рукопись в сумку, и я проводил его до дверей. В вестибюле он остановился, чтобы пожать мне руку. Здесь висели портреты Стендаля, Конрада и Валье-Инклана, а рядом - отвратительная литография, которую несколько месяцев назад жильцы нашего дома общим решением - при одном голосе "против" (моем, разумеется) - постановили повесить для украшения на стену.

И тут я рискнул задать ему вопрос:

- Честно признаюсь, меня мучает любопытство: а где все-таки отыскалась эта глава?

Он замер в нерешительности и, вне всякого сомнения, прежде чем ответить, быстро взвешивал все "за" и "против". Но ведь я оказал ему самый любезный прием, и теперь он попал в разряд моих должников. К тому же я мог снова ему понадобиться, так что выбора у него не было.

- Вы знали некоего Тайллефера? Это у него мой клиент купил рукопись.

Я не сдержал возгласа изумления:

- Энрике Тайллефер?.. Издатель? Взгляд Корсо рассеянно блуждал по вестибюлю. Наконец он мотнул головой - сверху вниз.

- Он самый.

Мы оба замолчали. Корсо пожал плечами, и мне было понятно почему. Объяснение легко было отыскать в любой газете, в разделе криминальной хроники: ровно неделю назад Энрике Тайллефера нашли повесившимся в гостиной собственного дома - на поясе от шелкового халата, а прямо под его ногами лежала открытая книга и валялись осколки разбитой фарфоровой вазы.

Много позже, когда история эта закончилась, Корсо согласился рассказать мне, как все развивалось дальше. Так что теперь я могу относительно точно восстановить даже те события, свидетелем которых не был, - цепочку обстоятельств, которая привела к роковой развязке и раскрытию тайны Клуба Дюма. Благодаря позднейшим откровениям охотника за книгами я могу сыграть в этой истории роль доктора Ватсона и сообщить вам, что следующий акт драмы начался через час после нашей с Корсо встречи - в баре Макаровой. Флавио Ла Понте стряхнул капли дождя с одежды, устроился у стойки рядом с Корсо и тотчас заказал рюмку каньи. Потом сердито, но не без тайного удовольствия глянул на улицу, словно ему только что пришлось пересечь открытую местность под прицельным огнем снайперов. Дождь лил с библейской неукротимостью.

- Так вот, коммерческие фирмы "Арменгол и сыновья", "Старые книги" и "Библиографические редкости" намерены подать на тебя в суд, - сказал он и погладил рыжую кудрявую бороду, потом вытер пивную пену вокруг рта. - Только что звонил их адвокат.

- В чем меня обвиняют? - спросил Корсо.

- В том, что ты обманул некую старушку и разграбил ее библиотеку. Они клянутся, что по поводу тех книг у них была с ней железная договоренность.

- Спать надо меньше...

- Я им сказал то же самое, но они рвут и мечут. Еще бы... Явились за своей долей, а "Персилес" и "Королевское право Кастильи" (*10) уже уплыли. К тому же ты научил ее, какие цены запросить за оставшиеся книги, - и цены сильно завысил. Теперь владелица отказывается им хоть что-нибудь продать. Заламывает вдвое против того, что они предлагают... - Он глотнул пива и весело подмигнул Корсо. - Заклепать библиотеку - вот как называется эта красивая комбинация.

- Это ты мне будешь объяснять, как она называется? - Корсо зло ухмыльнулся, показав клыки. - А уж "Арменголу и сыновьям" это известно не хуже моего.

- Эх, жестокий ты человек, - бесстрастно припечатал Ла Понте. - Но больше всего им жаль "Королевского права". Они говорят, что ты нанес им удар ниже пояса.

- А я, разумеется, просто обязан был оставить книгу для них... И привязать к ней бантик!

Как же! С латинской глоссой Диаса де Монтальво!... (*11) На книге нет типографской марки, но напечатана она точно в Севилье, у Алонсо дель Пуэрто, предположительно в тысяча четыреста восемьдесят втором году... - Он подправил очки указательным пальцем и глянул на приятеля. - Смекаешь?

- Я то смекаю. А они почему-то очень, нервничают.

- Пусть пьют липовый чай - помогает. - В такие вот предобеденные часы бар всегда бывал полон, и посетители стояли у стойки плечом к плечу, стараясь не угодить локтем в лужицы пены. Шум голосов и клубы сигаретного дыма дополняли картину.

- И думается мне, - добавил Ла Понте, - что, "Персйлес"-то этот самый - первое издание. Переплетная мастерская Трауца-Бозонне, там их марка.

Корсо отрицательно покачал головой:

- Нет, Харди. Сафьян.

- Показал бы! Но учти, я им поклялся, что ни сном ни духом о твоих делах не ведал. Ты ведь знаешь - у меня аллергия на любые судебные разбирательства.

- А на свои тридцать процентов? Ла Понте, словно защищая собственное достоинство, поднял руку:

- Стоп! Не путай божий дар с яичницей, Корсо. Одно дело наша прекрасная дружба, другое - хлеб насущный для моих детишек.

- Нет у тебя никаких детишек! Ла Понте скорчил смешную рожу:

- - Подожди! Я еще молодой.

Он был невысок, красив, опрятно одет и знал себе цену. Пригладив ладонью редкие волосы на макушке, он глянул в зеркало над стойкой, чтобы проверить результат. Потом побродил вокруг наметанным глазом: нет ли случайно поблизости представительниц женского пола. Бдительности он не терял нигде и никогда. А еще он имел привычку строить беседу на коротких фразах. Его отец, очень знающий букинист, обучал его писать, диктуя тексты Асорина (*12). Теперь уже мало кто помнил, кто такой Асорин, а вот Ла Понте до сих пор старался кроить предложения на его манер - чтобы они получались очень емкими и логичными, накрепко сцепленными меж собой. И это помогало ему обрести диалектическую устойчивость в тотчас, когда приходилось уговаривать клиентов, заманив их в комнату за книжной лавкой на улице Майор, где он хранил эротическую классику.

- Кроме того, - продолжил он, возвращаясь к изначальной теме разговора, - у меня с "Арменголом и сыновьями" есть незавершенные дела.

И весьма щекотливого свойства. К тому же судящие верный доход в самые короткие сроки.

- Но со мной-то у тебя тоже есть дела, - вставил Корсо, глядя на него поверх пивной кружки. - И ты - единственный бедный букинист, с которым я работаю. Так что те самые книги продать предстоит именно тебе.

- Ладно, - Ла Понте легко пошел на попятную. - Ты же знаешь, я человек практичный. Прагматик. Приспособленец - низкий и подлый приспособленец.

- Знаю.

- Вообрази себе, что мы с тобой - герои фильма, вестерна. Так вот, самое большее, на что я согласился бы - даже ради дружбы, - так это получить пулю в плечо.

- Да, самое большее, - подтвердил Корсо.

- Но это к делу не относится. - Ла Понте рассеянно покрутил головой по сторонам. - У меня есть покупатель на "Персилеса".

- Тогда ты угощаешь. Закажи мне еще одну канью. В счет твоих комиссионных.

Они были старыми друзьями. Любили пиво с высокой крепкой пеной и джин "Болс", разлитый в морские бутылки из темной глины; но больше всего они любили антикварные книги и аукционы в старом Мадриде. Они познакомились много лет назад, когда Корсо шнырял по книжным лавкам, которые специализировались на испанских авторах, - выполнял заказ одного клиента, пожелавшего заполучить экземпляр-призрак - "Селестину", ту, что по слухам, успела выйти еще до всем известного издания 1499 года (*13). У Ла Понте этой книги не было, и он о ней даже не слыхал. Зато у него имелся "Словарь библиографических редкостей и чудес" Хулио Ольеро, где та "Селестина" упоминалась. Во время беседы о: книгах между ними вспыхнула взаимная симпатия, и она заметно укрепилась, после того как Ла Понте повесил замок на дверь лавки и оба двинули в бар Макаровой, где и начались взаимные излияния: они всласть наговорились о хромолитографиях Мелвилла, ведь юный Ла Понте воспитывался на борту его "Пекода", а не только с помощью пассажей из Асорина. "Зовите меня Измаил" (*14), - предложил он, покончив с третьей рюмкой чистого "Болса". И Корсо стал звать его Измаилом, а еще он в его честь процитировал по памяти отрывок, где выковывают гарпун Ахава:

Были сделаны три надреза в языческой плоти, и так был закален гарпун для Белого Кита...

Начало дружбы было должным образом обмыто, так что Ла Понте в конце концов даже перестал глазеть на девиц, которые входили и выходили, и поклялся Корсо в вечной преданности. По натуре Ла Понте был человеком слегка наивным, несмотря на напускной цинизм и подлое ремесло торговца старыми книгами, и он не смекнул, что новый друг в перекошенных очках еще там, в лавке, едва бросив взгляд на книжные шкафы, принялся обрабатывать его по всем правилам военного искусства. Корсо сразу приметил пару томов, о которых и хотел теперь потолковать. Но, честно сказать, Ла Понте со своей рыжей бородкой, кротким, как у Билли Бада (*15), взглядом и несбывшимися мечтами стать китобоем в конце концов завоевал симпатию Корсо. К тому же он мог процитировать наизусть полный список членов экипажа "Пекода": Ахав, Стабб, Старбек, Фласк, Перт, Квикег, Тэштиго, Дэггу... названия всех кораблей, упомянутых в "Моби Дике": "Гоуни", "Таун-Хо", "Иеровоам", "Юнгфрау", "Розовый бутон", "Холостяк", "Восхитительный", "Рахиль"... - и прекрасно знал, а это было высшим пилотажем, что такое серая амбра. Они болтали о книгах и китах. Так что в ту ночь и было основано Братство гарпунеров Нантакета, Флавио Ла Понте стал его генеральным секретарем, Лукас Корсо - казначеем, и оба - единственными членами сообщества, а доброй матерью-покровительницей его сделали Макарову - она даже не взяла с них денег за последнюю рюмку, а перед закрытием заведения примкнула к их компании, и они вместе расправились с бутылкой джина.

- Я еду в Париж, - сообщил Корсо, разглядывая в зеркале толстуху, которая каждые пятнадцать секунд совала по монетке в щель игрального автомата, словно ее загипнотизировали незамысловатая музыка и мелькание цветной рекламы, фрукты и звоночки, так что двигаться могла только сжимающая рычаг рука - и так до скончания века. - Там заодно займусь и твоим "Анжуйским вином".

Приятель сморщил нос и глянул на него настороженно. Париж - это дополнительные расходы, новые сложности. А Ла Понте был книготорговцем скромным и очень скупым.

- Ты же знаешь, я не могу себе такое позволить, мне это не по карману.

Корсо медленно допивал пиво.

- Очень даже можешь. - Он достал несколько монет, чтобы заплатить и за себя, и за приятеля. - Я еду совсем по другому делу.

- По другому делу? - повторил Ла Понте с явным интересом.

Макарова поставила на стойку еще две кружки. Это была крупная светловолосая сорокалетняя женщина, коротко подстриженная, с серьгой в одном ухе - в память о той поре, когда она плавала на русском рыболовном судне. Одета она была в узкие брюки и рубашку с закатанными почти до плеч рукавами, которые открывали на редкость крепкие бицепсы - хотя не только они придавали ей сходство с мужчиной. В углу рта у нее вечно дымилась сигарета. Ее легко принимали за уроженку Балтики. Но всем обликом, и особенно грубоватыми манерами, она напоминала скорее слесаря-наладчика с какого-нибудь ленинградского завода.

- Прочла я вашу книгу, - сказала она Корсо, раскатывая букву "р". При этом пепел от сигареты сыпался на мокрую рубашку. - Эта Бовари... просто несчастная идиотка.

- Рад, что ты сразу ухватила суть дела.

Макарова протерла прилавок тряпкой. С другого конца зала из-за кассы за ней наблюдала Зизи, являвшая собой полную противоположность Макаровой: гораздо моложе, миниатюрная и очень ревнивая. Случалось, перед самым закрытием они в подпитии начинали драться на глазах у последних клиентов, правда, те, как правило, были своими людьми. Однажды после такой потасовки Зизи - с лиловым синяком под глазом, разъяренная и жаждущая мести - решила хлопнуть дверью. И пока она не вернулась - через три дня, - Макарова не переставала лить слезы, которые капали и капали в кружки с пивом. В ночь примирения заведение закрылось раньше обычного, и можно было видеть, как они куда-то отправились, обняв одна другую за талию и целуясь в подворотнях, словно юные влюбленные.

- Он едет в Париж, - Ла Понте кивнул на Корсо. - Хочет ухватить удачу за хвост. У него в рукаве спрятан туз.

Макарова собирала пустые стаканы и глядела на Корсо сквозь дым своей сигареты.

- Да у него вечно что-нибудь припрятано, - произнесла она гортанным голосом, не выказав ни малейшего удивления. - То в одном месте, то в другом.

Потом она составила стаканы в раковину и, поигрывая квадратными плечами, пошла обслуживать других клиентов. Макарова глубоко презирала представителей противоположного пола и исключение делала разве что для Корсо, о чем и сообщала во всеуслышанье, объясняя, почему не берет с него деньги за последнюю рюмку. Даже Зизи относилась к нему вполне терпимо. Однажды, когда Макарову арестовали за то, что она во время демонстрации геев и лесбиянок разбила морду полицейскому, Зизи всю ночь просидела на скамейке перед полицейским управлением. Корсо принес ей бутерброды и бутылку джина, а потом переговорил со своими знакомыми из этого заведения, и они помогли замять дело. Зато у Ла Понте все это вызывало нелепую ревность.

- Почему в Париж? - спросил он рассеянно, ибо внимание его было поглощено другим. Левый локоть Ла Понте погрузился во что-то восхитительно мягкое и податливое. И он, разумеется, пришел в полный восторг, обнаружив, что его соседкой по стойке оказалась юная блондинка с пышной грудью.

Корсо глотнул пива.

- Я заеду еще и в Синтру, это в Португалии. - Он продолжал наблюдать за толстухой у игрального автомата. Просадив всю мелочь, та протянула Зизи купюру для размена. - Теперь я работаю на Варо Борху.

Его друг присвистнул: Варо Борха - самый крупный библиофил в стране. В его каталог попадало совсем немного книг - зато только самые лучшие; и еще за ним шла слава, что если он хотел что-либо заполучить, то за ценой не стоял. Ла Понте, на которого новость произвела заметное впечатление, потребовал еще пива и новых подробностей. При этом в лице его мелькнуло, что-то хищное - как всегда, когда он слышал слово "книга". Ла Понте был, конечно, человеком очень прижимистым и откровенно малодушным, но в чем его никто не посмел бы упрекнуть, так это в завистливости, если только дело не касалось красивой женщины, которую можно было загарпунить. В профессиональном плане сам он вполне довольствовался добытыми без особого риска качественными экземплярами и искренне уважал друга за то, что тот работал с клиентами совсем иного полета.

- Ты когда-нибудь слыхал о "Девяти вратах"?

Букинист, который начал было неспешно шарить по карманам, словно давая Корсо время заплатить и за эту выпивку, так и застьл с открытым ртом. И даже на миг позабыл о своей пышнотелой соседке, которую как раз намеревался рассмотреть получше.

- Ты хочешь сказать, что Варо Борха хочет заполучить эту книгу?

Корсо кинул на прилавок последние монеты, завалявшиеся у него в кармане. Макарова налила им еще по рюмке каньи,

- Уже заполучил. И заплатил за нее целое состояние,

- Еще бы! Ведь, как известно, сохранилось только три или четыре экземпляра.

- Три, - уточнил Корсо. - Один находится в Синтре, в коллекции Фаргаша. Второй в фонде Унгерна в Париже. А третий попал на мадридский аукцион, когда продавали библиотеку Терраля-Коя, - его-то и купил Варо Борха.

Ла Понте, сгорая от любопытства, теребил свою курчавую бородку. Он конечно же слышал о Фаргаше, португальском библиофиле. Что касается баронессы Унгерн, то эта безумная старуха заработала миллионы, сочиняя книжки по оккультизму и демонологии. Ее последний шедевр "Нагая Исида" побил все рекорды по количеству проданных экземпляров.

- Одного не пойму, - спросил, помолчав, Ла Понте, - ты-то какое отношение имеешь ко всему этому?

- А тебе известна история книги?

- Только в общих чертах, - признался Ла Понте.

Корсо обмакнул палец в пивную пену и принялся что-то рисовать на мраморной столешнице.

- Время действия - середина семнадцатого века. Место действия - Венеция. Главный персонаж - печатник по имени Аристид Торкья, которому приходит в голову мысль издать так называемую "Книгу о девяти вратах в Царство теней", что-то вроде учебного пособия, как вызывать дьявола... Но времена стояли не самые благоприятные для литературы подобного рода, и Святая инквизиция быстренько заполучила Торкью в свои руки. Состав преступления - сношения с дьяволом и так далее. Отягчающее обстоятельство - воспроизведение девяти гравюр из знаменитого "Delomelanicon" (*16) - классики чернокнижия. Замечу, что, согласно легенде, автором гравюр считался сам Люцифер.

Макарова тоже остановилась у стойки, только с другой стороны, и, вытирая руки о рубашку, внимательно слушала. Ла Понте так к не донес стакана до губ, он с алчным профессиональным интересом ловил каждое слово.

- А что стало с книгами?

- Нетрудно догадаться: костер из них получился знатный. - Корсо изобразил на лице жестокое ликование; казалось, он и воистину сожалеет, что не присутствовал при расправе. - А еще рассказывали, что из огня доносились крики дьявола.

Макарова в ответ недоверчиво фыркнула и замерла, потом облокотилась на стойку рядом с краном для пива. Все эти средиземноморские суеверия, темные истории... Гордый северный нрав и мужской характер не позволяли ей опуститься до такого... Более впечатлительный Ла Поите внезапно почувствовал приступ жажды и сунул нос в кружку.

- Если там кто и кричал, так это сам печатник...

- Можно себе представить.

Ла Понте представил - и содрогнулся.

- Под пытками, - продолжил Корсо, - а в инквизиции служили профессионалы, полагавшие делом чести дать достойный отпор любым козням врага рода человеческого, - печатник признался, что уцелел еще один экземпляр книги, один-единственный, и хранится он в тайнике. После чего несчастный замолк и больше уж рта не раскрыл, если не считать предсмертного "Ох!" - на костре.

Макарова презрительно улыбнулась. И было непонятно, относилось ее презрение к несчастному печатнику или к палачам, так и не сумевшим вырвать у него последнее признание. Ла Понте наморщил лоб:

- Подожди, ты сказал, что уцелел всего один экземпляр. Но ведь только что мы вели речь о трех книгах.

Корсо снял очки и проверил на свет чистоту стекол.

- Тут и зарыта собака, - сказал он. - Войны, пожары, кражи... Книги то появлялись, то вновь исчезали. Теперь никто не знает, какая из них подлинная.

- А может, они все три поддельные, - с присущим ей здравомыслием изрекла Макарова.

- Может, и так. Вот мне и предстоит разгадать загадку, проверить, купил Варо Борха подлинник или ему всучили фальшивку. Для этого я еду в Синтру и Париж. - Он надел очки и взглянул на Ла Понте. - А между делом займусь и твоей рукописью.

Букинист отрешенно кивнул, продолжая краем глаза следить в зеркале за девицей с роскошным бюстом.

- Но раз у тебя такое важное дело... смешно тратить время еще и на "Трех мушкетеров"...

- Смешно? - Привычное хладнокровие покинуло Макарову, и она буквально взорвалась: - Это самый лучший роман на свете!

И в подкрепление своих слов хлопнула ладонью по прилавку. При этом стало видно, как напряглись мышцы на обнаженной руке. Борису Балкану, вот кому было бы приятно услышать такое, подумал Корсо. У Макаровой, в ее личном списке бестселлеров, Дюма мог соперничать лишь с "Войной и миром" и шедеврами Патрисии Хайсмит (*17).

- Успокойся ты! - повернулся Корсо к Ла Понте. - Платись за все придется Варо Борхе.

Хотя, на мой взгляд, твое "Анжуйское вино" - подлинник... Ну скажи, кому придет в голову подделывать такое?

- Люди за все берутся, - сделала бесконечно мудрый вывод Макарова.

Ла Понте разделял мнение Корсо: в данном случае мошенничество выглядело бы полной нелепостью. Покойный Тайллефер гарантировал ему подлинность: то, несомненно, была рука дона Александра. А Тайллефер слов на ветер не бросал.

- Обычно я относил ему старые приключенческие романы, и он покупал все подряд. - Ла Понте сделал глоток и хихикнул через край стакана. - А я пользовался случаем, чтобы полюбоваться на ножки его жены. Роковая блондинка! Очень эффектная! И вот однажды он открыл какой-то ящик. Затем положил на стол главу "Анжуйское вино". "Это вам, - сказал он неожиданно. - При условии, что вы получите экспертное заключение о подлинности и немедленно выставите рукопись на продажу... "

Какой-то клиент громко звал Макарову, требуя безалкогольного биттера. Та послала его к черту. Она словно приросла к своему месту у стойки и слушала разговор, щуря глаза от дыма. Сигарета как всегда была зажата у нее в углу рта и уже догорала.

- И это все? - спросил Корсо.

Ла Понте сделал неопределенный жест.

- Практически все. Я попытался отговорить его, потому что знал, как он к этому относился - душу готов был заложить ради какой-нибудь редкости. Но он стоял на своем: "Откажетесь вы, найду другого". Этим он, разумеется, задел меня за живое. Я имею в виду, живую коммерческую жилку.

- Мог бы не уточнять, - бросил Корсо. - Больше ничего живого в тебе не осталось - никаких других жилок.

В поисках человеческого тепла и сочувствия Ла Понте повернулся к Макаровой, но в ее свинцовых глазах тепла нашлось не больше, чем в норвежском фьорде в три часа поутру.

- Как славно чувствовать себя всеми любимым, - огрызнулся он с досадой и отчаянием в голосе.

- А вон тот любитель биттера, видать, умирает от жажды, - заметил Корсо, - опять орет.

Макарова метнула короткий взгляд на клиента и предложила ему отправиться в другой бар, пока не получил в глаз. И упрямый тип, чуть поразмыслив, счел за лучшее внять ее совету.

- Энрике Тайллефер был человеком странным. - Ла Понте снова пригладил волосы на облысевшей макушке и при этом не спускал глаз с отражения пухлой блондинки в зеркале. - Он желал, чтобы я не просто продал рукопись, но еще и поднял вокруг нее побольше шума. - Флавио понизил голос, чтобы не спугнуть свою блондинку: - "Кое для кого это окажется сюрпризом", - сказал он мне. И подмигнул, будто собирался от души поразвлечься. А через четыре дня его нашли мертвым.

- Мертвым, - глухо повторила Макарова, как будто пробуя слово на вкус. Эта история все больше захватывала ее.

- Самоубийство, - пояснил Корсо.

Но она пожала плечами, словно не видела большой разницы между самоубийством и убийством. В наличии были и сомнительный манускрипт, и несомненный покойник - достаточно для самого острого сюжета.

Услышав слово "самоубийство", Ла Понте мрачно кивнул:

- Да, так говорят.

- А ты что, не веришь?

- Как тебе сказать... Все очень странно. - Он снова наморщил лоб, помрачнел и даже забыл о зеркале. - Мне все это не нравится. Что-то здесь не так.

- А Тайллефер никогда не рассказывал тебе, как попала к нему рукопись?

- Понимаешь, сразу я не спросил. А потом было уже поздно.

- А с вдовой ты говорил?

От приятного воспоминания лоб букиниста тотчас разгладился. Губы расплылись в улыбке.

- Эту историю я тебе непременно расскажу, - произнес он тоном человека, вспомнившего замечательную шутку. - Так что гонорар за труды ты получишь, так сказать, натурой. Я ведь не могу предложить тебе и десятой доли того, что ты заработаешь у Варо Борхи за эту самую "Книгу девяти хохм и надувательств".

- - Ладно, я отплачу тебе тем же, подожду, пока ты отыщешь Одюбона (*18) и станешь миллионером. Тогда и сквитаемся.

Ла Понте снова изобразил смертельную обиду. Что-то этот прожженный циник за рюмкой делается слишком чувствительным, подумал Корсо.

- Я полагал, что ты помогаешь мне по-дружески. - Ну... Клуб гарпунеров Нантакета... Потому я и позволил себе...

- Дружба... - Корсо покрутил головой по сторонам, словно ожидая, что кто-нибудь объяснит ему значение этого слова. - Самые закадычные наши друзья - в барах и на кладбищах...

- Ты хоть раз сделал что-нибудь для других просто так, черт тебя возьми?

- Только для себя, - вздохнула Макарова. - Корсо всегда блюдет свои интересы.

Но в этот миг Ла Понте, к величайшему для себя огорчению, увидал, как девица с пышным бюстом покидает бар, взяв под руку элегантно одетого субъекта с франтоватой походкой. Корсо продолжал смотреть на толстуху у игрального автомата. Она истратила последнюю монету и теперь сидела перед машиной, уронив длинные руки вдоль тела, растерянная и опустошенная. У рычагов и кнопок ее сменил высокий смуглый субъект; у него были черные густые усы и шрам на лице. Внешность его пробудила у Корсо какое-то смутное и неуловимое воспоминание, но оно быстро растаяло, так и не оформившись в конкретный образ. К изумлению толстухи, автомат едва успевал выплевывать выигранные им монеты.

Макарова налила Корсо кружку пива за счет заведения, и на сей раз Ла Понте пришлось-таки самому заплатить за себя.

Поддержка

СпецКомпьютер:
квалифицированное абонентское обслуживание компьютеров
вашей фирмы.